14:36 

Ассорти-анон
О’Райли
Название: Двадцать лет спустя
Бета: нет
Размер: ~ 20К
Пейринг/Персонажи: Марс, Риттер; упоминаются Баунти, Альпен Голд и другие (эпизодически)
Категория: джен со старательно впихнутыми намеками
Жанр: драма, недоэкшн
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: "Марс резко повернулся на голос, всмотрелся в светлую фигуру в одной из ниш и в этот момент узнал, что именно чувствует человек, встретивший привидение."
Дисклеймер: Конфеты и марки принадлежат своим правообладателям.
Предупреждения: 1. Очередная АУ к Пионер!АУ.
2. Несмотря на впихнутые намеки, по авторскому замыслу текст является дженом от первой буквы до последней точки.
3. Риттер занимается самым "немужественным" видом спорта из всех известных автору - танцами :dances:


Поиски выпивки были больше предлогом, чем действительно желанием выпить, но позволяли не держать больше лицо перед Марсом и немного сбросить напряжение. Риттер помнил подробности того утра до мельчайших деталей, словно вчера все случилось, и свои переживания тоже помнил, но пересказывать их Марсу он не собирался совсем. Ничего это не исправит, прошедших лет не вернет, переиграть случившееся они не смогут, так зачем из-за этого камень на душе будет у двоих, а не у него одного. Тем более, если то, что рассказал Марс, правда. А он еще тогда удивлялся, почему к нему никто не приходит. Ладно, реанимация, но обычная-то палата. Удивлялся, а сам радовался, видеть никого не хотелось. Особенно из лагеря, особенно из своего отряда. Два дня в той палате, где не было никого кроме него – невероятное дело, — но, как оговорилась одна из медсестер, такое малое количество пациентов в больнице редко, но бывает. Палаты могут вообще стоять пустыми, недолго, правда, пару — тройку дней, не более. Вот Риттер и попал в один из таких периодов относительного затишья. Потом было много всего, кто бы мог подумать, в какие дальние дали заберется его семья. Если Риттер и вспоминал о том лете хорошее, то вспоминал Марсика, их совместные игры и затеи. Какое-то время Риттер думал, что их будет трое, но единственный близкий друг по лагерю так и остался единственным. А потом и его не осталось – никто из них не подумал заранее обменяться адресами. Сначала к слову не пришлось, потом не до этого было. Кто думает заранее о каких-то там адресах и прочих скучных данных, когда форт не достроен, разведданные неполные и позывные не отрепетированы?
Риттер не удержался и едва слышно хихикнул. Они тогда для позывных крики кукушки отрабатывали. Ну что тут скажешь, более чокнутых кукушек растущий вокруг лагеря лес не слыхивал. Сложно придумать более веселое и беззаботное времяпрепровождение на всю смену. Если бы еще не его одноотрядники...
В школе к его увлечению сначала относились настороженно, но в общем как к чудинке, которая у каждого своя. Риттера знали с первого класса, как честного парня и не ябеду, он и на воротах постоять мог, и по деревьям со всеми за ранетками лазил, и в снежки играл как оголтелый, и в драке мог за своих заступиться. Да и несколько грамот, что принес Риттер своей школе, пока еще по легкой атлетике, а не по танцам, как мечтал его руководитель, а потом и сам Риттер, картины не портили. Девчонки еще постоянно рядом крутились, расспрашивали и просили что-нибудь показать. Не то чтобы Риттеру так нравилось среди девчонок, он тогда еще не очень понимал, зачем с девчонками там много времени проводить, если не заниматься вместе каким-нибудь делом, а самым важным и интересным делом у него было с кем заниматься, вот только Аська Ласточка в другой школе училась, но старшеклассники только про то и говорили, про девчонок, так что к старшим классам все и разъяснилось. Как же звали ту, с которой он рядом в выпускном классе сидел и которая его пушистыми своими хвостиками задевала, а он застывал на месте и млел, и таял внутри, и становилось почти все равно кто и что там думать себе будет. Милая была девчонка, тихая и строгая, Риттер так и не решился предложить ей что-то большее, чем порепетировать танец для торжественной линейки на выпускном. Но и с этим ничего не вышло, он отказала, также тихо и строго, как зачитывала условия задачи из учебника. Риттер тогда ужасно расстроился и много чего передумал, даже не хотел идти на сам праздник. Но его обязали, хорошо еще Аська училась на класс ниже и выручила. На следующий год уже он был бы приглашенным гостем, выступая с ней на ее выпускном, но следующую весну он встречал уже в другой стране. Новые впечатления, новые знакомые, новые условия жизни и совершенно другое всё в мелочах, странное и непривычное. Но все вокруг всё равно смотрели, с любопытством и вопросы задавали слишком личные, и вообще, иногда становились такими неприятными, назойливыми и глумливыми, что Риттеру начинало казаться, что это те самые его одноотрядники.
Риттер очень радовался, что приехал в лагерь, что впереди столько времени на отдых и веселье. Когда все делились друг с другом кто они и откуда, что нравится делать и чем заниматься в школе и вне ее, Риттер честно рассказал, что он танцует в паре. Большинство, в том числе и вожатые, удивились, но не расспрашивали подробно, времени было немного, на мероприятие надо было успеть. Потом один из вожатых подошел и сказал, что раз так, то выступать Риттеру на всех отчетных концертах от их отряда. Риттер правдиво сказал, что не получится без партнерши, вожатый скуксился, пообещал что-нибудь придумать, но ничего не придумал, и Риттер если и выходил на сцену, то со всеми вместе, петь в хоре или в общей пляске, или читать стихи. А вечером те пятеро, с кем поселили Риттера, начали его высмеивать, называть девчонкой. Риттер так и не понял, почему девчонкой-то, он же не за девчонку танцует, но было обидно, уж больно глумливо и гадко звучали эти насмешки, необоснованные и жестокие. Они еще всякое говорили, не совсем тогда понятное, но безусловно гадкое и мерзкое, приписывали ему такое, на что Риттер не знал как и реагировать, хотя бы потому, что не понимал, что имелось в виду. Одним вечером насмешки не ограничились и не только от соседей. Риттер даже ни с кем из отряда толком не сошелся, потому что и от других ребят в отряде, бывало, звучало обидное и грубое. Внешне все было прилично, вожатые ни о чем и не подозревали, в общих делах как будто все забывали и к Риттеру относились доброжелательно, но вот потом все возвращалось на круги своя. Можно было бы и попросить переселить его, но Риттер в глубине души был уверен, что это будет для него проигрышем, да и отношения к нему не изменит. Вещей Риттера они не портили, физически максимум пару раз толкнули, но вот это-то как раз, скорее всего, было случайностью. Вожатым никаких причин для смены спальни не приведешь и ни на что не пожалуешься. Вот Риттер и не жаловался, но время, что называлось свободным, предпочитал проводить подальше от соседей по спальне и, так уж получалось, от всех своих соотрядников, желательно, где-нибудь в укромном месте. Так он с Марсиком и познакомился, в месте, которое позже станет их тайным местом и которое кроме них никто не посещал. Серьезный и какой-то насупленный вначале пацан, с вечно засунутыми в карманы руками, которые так легко, по мнению Риттера, сжимались в кулаки, а потом оказавшийся веселым, улыбчивым, добрым Марсиком, сразу понравился Риттеру. Они как-то сразу, не тратя времени, заговорили о деле, о постройке форта с укреплениями, о разведке на дальних рубежах и о маскировке. Они тогда много разговаривали и делились сокровенным. Так Риттер узнал, как звучит полное имя Марсика и признал, что да, такое стоит держать в секрете, сам рассказывал о себе и семье, как сказал бы Риттер сейчас, широких взглядов, во всяком случае, никогда не называвших что-то плохим лишь на основании чужих слов. Риттер рассказал Марсику и о своем увлечении, рассказал просто, когда к слову пришлось, между делом. Как однажды увидел выступление в ДК и как потом радовался, что их класс отправили на концерт для массовости, как после окончания не поспешил исчезнуть, как весь класс сразу же после разрешения расходиться, а болтался в фойе под впечатлением от увиденного, как неожиданно для себя подошел к выступавшим, которые собирались вместе со своим руководителем в коридоре, с наивными, но искренними словами, а тот взял, да и пригласил его к себе в студию. Риттера не просто приняли, а начали усиленно с ним заниматься и готовить к выступлениям, предвосхищая и предсказывая его успех и заражая уверенностью. Рассказал заслушавшемуся Марсику и о том, как невероятно там, на паркете, словно становишься кем-то другим, гораздо смелее и сильнее, и этот кто-то не может подвести ту, чью руку держит в своей руке, и она тоже не может подвести. И если на тренировках, особенно самых первых, сторонние зрители только мешают, то, надевая костюм, попадая в свет ярких ламп с отработанной обязательной улыбкой и пошаговыми выходами-уходами, их взгляды, крики, аплодисменты только заряжают и придают сил. Марсик удивился, и сильно удивился, не задрал презрительно нос и не сказал, что перестанет с Риттером играть, а именно что очень и очень удивился, как он сам сказал: «Ни в жисть бы не подумал о тебе и о каких-то танцульках вместе в одной мысли». Ему Риттер показал на деле, что его интерес – дело серьезное, и Марсик тогда признал его правоту. И никаких попреков и подколок, никаких слов про девчачье поведение и дразнилок. Иногда они спрашивали друг друга о подробностях – Марсик Риттера о танцах, Риттер Марсика – о боксе и скалолазании, но чаще всего, конечно, говорили обо всем остальном, поверяли друг другу планы и мечты и оба знали, что сказанное по секрету секретом и останется. Марсик однажды посокрушался, что Риттер не в его отряде, Риттер сдержанно согласился, Марсик зацепился за что-то в его словах, тоне голоса или помрачневшем лице. Пришлось коротко, без подробностей и не говоря о своих эмоциях, рассказывать, что с соседями не повезло. Тогда Марсик в первый и, к сожалению, не в последний раз предложил им врезать, но Риттер категорично отказался от решения дел кулаками и вообще какого-либо вмешательства со стороны Марсика, сказав, что с этим хочет разобраться сам. Марсик неохотно согласился, обещание даже дал, но заверил, что готов по первому слову Риттера пойти и отметелить всех так, чтобы домой убежали впереди паровоза. В общем, Марсик был хорошим другом. Если бы у них тогда хватило ума сразу адресами обменяться, может, и остался бы другом. Ну а потом все как-то слишком быстро произошло. У них были планы после завтрака отнести, наконец, в форт НЗ, составленное на основе приключенческих книг, но внезапная линейка и очень-очень занудный лектор с совершенно непонятно как связанной с их лагерем лекцией - не лекцией, нотацией - не нотацией, нарушили их с Марсиком планы. Их отряды стояли рядом, один за другим, и Риттеру был хорошо виден Марсик, стоящий от него чуть наискосок. Наверное, Риттер слишком часто и нетерпеливо поглядывал на него, пытаясь привлечь внимание и договориться, что им делать дальше, раз на сегодня все сбилось, и делать ли вообще, потому что на завтрак хотелось и побыстрее. Ну и чтобы это нудящее занудство тоже поскорее закончилось. За спиной Риттера кто-то громко зашептал:
— И чё ты постоянно туда пялишься?
И не успел Риттер как-то среагировать, этот же шепот припечатал его к земле пискляво и глумливо:
— Ка-а-а-ак девчонка.
Сбоку согласным эхом отозвались хихиканьем, злорадным, мерзким, как налипающая на кожу паутина. Риттер молчал, хотя очень и очень хотел, чтобы стоящий за ним Гребешков заткнулся. Он сжал кулаки, напрягся, но его реакция лишь усилила веселье.
— Смотри, смотри, ребят! Он думает, что может кого-то запугать своими кулачишками?
Хихиканье стало еще более глумливым, разделилось, зазвучало теперь с двух сторон. На них оглядывались, и Риттер видел, как посмотревшие на стоящую за ним компашку потом переводили взгляд на него – пристальный, с подозрением и злым любопытством, словно сдирающий кожу с ног до головы, делающий беззащитным. Слова застревали в горле. А все вокруг почему-то смотрели так, словно Риттер сделал что-то плохое, словно он сам плохой, и теперь в него можно тыкать пальцем, как на какой-то чудовищной доске позора для двоичников, только вот какую такую двойку получил Риттер, чтобы так пялиться, и гнобить, и смеяться. Как же Риттеру был нужен хоть кто-то, кто посмотрит на него как на друга, подбодрит и встанет рядом, против всех этих ржущих, переговаривающихся и пялящихся на него в упор. Риттер был уже согласен и на разрешение проблемы кулаками. Но Марсик стоял впереди, так близко и так одновременно недостижимо далеко, не оборачивался и был занят мыслями о чем-то своем и наверняка важном. А сзади и вокруг не унимались:
— Ка-а-ак девчонка, гы. Все пялишься. Вылитая девчонка, да еще с танцульками. А он не смотрит, да? Ты так дыру просмотришь. Ой-ой-ой, – сменился тон писка, — девчонка, щаз как развернется, как заплачет.
За спиной издевательски изображали нытика. На кривлянья оборачивались, но вожатые, собравшиеся в дальнем углу площадки, пока такого нарушения поведения не замечали. Риттеру до слез хотелось заорать, сделать что-нибудь «марсиковое», броситься на них с кулаками и колотить, как придется и куда придется. Нечасто ему доводилось участвовать в драке, да и не был он один в драках никогда, всегда рядом был кто-то. А сейчас он один совсем, и все, кого привлек шум и кривляния Гребешкова и его подпевал, потом обязательно смотрели на Риттера, все как один смотрели, так пристально, с таким любопытством и смехом. И не просто смотрели, а соглашаясь со словами, что бросал и бросал в него Гребешков. Раньше он пытался отвечать, но их всегда было слишком много, да и на любые его слова в ответ звучали десять других, обидных и несправедливых. Никак не удавалось переговорить, доказать хоть что-то, понять, вот чего к нему так истово цепляются. Поэтому Риттер отмалчивался, невидяще смотрел куда-то вперед, вздрагивая от каждого нового взгляда и шипящего шепота, от горечи и сухости во рту, от сжавшей горло нехватки воздуха, от тихого смеха, сопровождавшего пояснения и дразнилки Гребешкова. Не поверивших ему или хотя бы усомнившихся не было, все как один смотрели на Риттера как на жука, и никакой булавки не надо, Риттер и так уже чуть ли не корчился и не извивался как этот самый жук на булавке. Хотелось убежать, далеко-далеко, спрятаться, хотелось упасть и закрыться руками, чтобы не слышать, чтобы никто на него не смотрел. Но лектор все не унимался.
Словно по секрету, наклонившись к Риттеру, Гребешков тихо, но так, чтобы слышали все рядом стоящие, сказал:
— Слушай, а этот тип не про тебя говорит? Вот эти все занудства про поцелуйчики, и про танцы, и про платья с причесочками.
Риттер аж поперхнулся. Он и представить не мог, что говорить в ответ на такую чушь. Забыв, что собирался отмалчиваться и никак не реагировать, он повернулся и в шоке уставился на довольного, пакостно ухмыляющего Гребешкова, потом взгляд сам собой упал на одного из стоящих рядом, на другого. У всех на лицах ясно читалось осуждение.
— Так это из-за него мы тут торчим уже столько времени? – прозвучало откуда-то со стороны удивленно-возмущенное. Опять никому и в голову не пришло усомниться, предположить иной причины, не такой глупой, не такой нелепой. Но все эти утомленные стоянием на солнцепеке разморенные головы было уже не остановить. Оказалось, так легко найти то, на что можно свалить свое недовольство, да еще и высказать возмущение прямо в лицо, ну, или пробормотать в спину. Недовольный гул расходился как круги по взбаламученной воде.
Ничего больше Риттер не хотел как оказаться где-нибудь в другом месте. Почему-то все так легко верят во всякую очевиднейшую чушь, почему-то столько идиотов вокруг, почему-почему-почему. Нет ответа…
Внезапно лектор сменил тон на приподнято-проникновенный, объявил, что всем так и положено двигаться в светлое будущее, не сходя с пути и не отвлекаясь, и первый начал хлопать. Обрадованные долгожданным концом лекции, все подхватили и поддержали его аплодисментами и, как только довольный приемом лектор ушел с возвышения трибуны, общей толпой, не слушая призывов к порядку от вожатых, смешивая строй и не разбирая, где какой отряд, ломанулись в столовую.
Риттер стоял на месте, его толкали, обтекали, он слышал смех и улюлюканье. Вначале он еще пытался найти глазами Марсика, но того словно и не было никогда там, где Риттер его видел, словно вообще нигде и никогда не было. Он покрутил головой, заметил, наконец, Марсика уходящим куда-то в сторону. Риттер не рискнул его окликать. Сбоку прилетело раздраженное:
— Эй, ты, девчонка, чего встал как столб!
Риттер развернулся и быстро чуть ли не побежал прочь, не разбирая дороги, не слыша ничего, кроме бухающего в груди сердца и шума в ушах, спотыкаясь и не останавливаясь, не видя ничего перед собой. Ни кустов, сквозь которые Риттер продрался, не обращая внимания на царапины, ни камней, окружающих декоративный пруд, скользких от тины, на которых его нога подвернулась, и он с коротким придушенным воплем полетел прямо в воду. Вода встретила его темнотой зажмурившихся глаз и холодом, тухловатым запахом застоявшейся воды и болью от удара невидимого над поверхностью камня. Было больно голове, было больно, невозможно дышать водой. Он попытался встать, но лишь слабо дернулся. Успел еще услышать, как кто-то орет его имя противным голосом, так, что совсем не хотелось откликаться, а хотелось, наоборот, уйти подальше, и окончательно погрузился в болезненную темноту…
— Риттер! – раздалось совсем рядом, – что с тобой?
Риттер дернулся, покрутил головой по сторонам. Надо же, так задумался и завспоминался, что Марс это заметил, поднялся со своего места и стоял рядом, окликал и в глаза заглядывал.
— Ничего.
Риттер с трудом вспомнил, что умеет говорить, и, все еще во власти воспоминаний, откашлялся и повторил:
– Ничего со мной, задумался немного.
— Ничего, говоришь? – неубежденный Марс продолжал смотреть на него с тревогой.
Риттер не стал убеждать его ни в чем. Он смотрел куда угодно, только не на многозначительно молчащего Марса, перебирал в баре разные мелочи вроде штопоров, всем своим видом старательно давая понять, что продолжать разговор – бессмысленная трата времени.
— Кстати, пора бы уже нашему ужину прибыть, — преувеличено жизнерадостно заявил Риттер, безумно желая сменить тему разговора и игнорируя насупленный вид Марса. – Пойду позвоню, узнаю, почему ужин так задерживается.
Он отошел от бара и от прожигающего его взглядом напрягшегося Марса, но не успел дойти до телефона, как, словно в ответ на его мысли, в дверь вежливо постучали.
Не раздумывая, Риттер повернул к двери и распахнул ее.
И практически сразу ослеп от множества вспышек и оглох от несущихся со всех сторон настойчивых слов:
— Господин Риттер Спорт, можете ответить на несколько вопросов?

Марс едва успел метнуться в сторону, так, чтобы его не было видно со стороны открывающейся двери, и замер.
Он стоял и мысленно костерил себя за поразительный непрофессионализм, который он все больше и больше за эти все не заканчивающиеся сутки демонстрировал. Не проверил, что там за дверью, не успел остановить Риттера, и двигаться не должен, чтобы себя не выдать. Приоритеты, чтоб их, сохранение собственной функциональности для максимально быстрого и успешного выполнения задания, все остальное второстепенно, даже другие люди. Сопутствующий ущерб. Марсу оставалось только слушать и быть невидимкой.
Ну уж нет, в списке сопутствующих потерь при выполнении задания не будет имени Риттера, ни за что и никогда.
Марс по стеночке, короткими перебежками стал продвигаться к двери.
Шквал вопросов и непрекращающийся стрекот и щелчки, достигнув своего максимума, начали стихать. Риттер, отступив на шажок, дальше не сдвинулся, так и стоял, придерживая дверь в полуоткрытом состоянии, с расправленными плечами и чуть склоненной к правому плечу головой. Внутрь эта шумная толпа не входила, словно порог был некой невидимой, но ощутимой границей.
В гомоне стали различимы отдельные вопросы, но ответов от Риттера по-прежнему не было. Постепенно вопросы стихли и остались только стрекот и щелчки.
— Чем обязан такому вниманию?
Марс посмотрел на Риттера очень внимательно. Ни следа недовольства или раздражения, ни в позе, ни в жестах, голос негромкий, как раз такой заставляет собеседника умолкнуть и вслушиваться, совсем не дрожащий. Вежливое спокойное внимание, никакой торопливости и никакого намерения выпроводить нежданных гостей немедленно, словно Риттер готов вечность так простоять. И не уступить ни шага – лежащая на дверной ручке ладонь недвусмысленно сообщала о готовности эту дверь закрыть в любой момент.
Толпа вновь загудела и забросала Риттера вопросами, которые, похоже, и сами они не слышали, не то что Риттер. Он слушал, поворачиваясь то к одному, то к другому, смотря кто громче кричал.
Риттер тщательно осмотрел дверную ручку со стороны коридора. Ничего не сказал, наоборот, словно и он собирался стоять так вечность для удовольствия скачущих и извивающихся людей с фотоаппаратами, которых на самом деле было не так уж и много, как казалось сначала из-за шума и постоянного движения. Марс вообще был готов поклясться, что Риттер еще и головой перед фотографами вертит не просто так, а демонстрирует себя с разных ракурсов. А те щелкали затворами чуть ли возле самого носа Риттера.
Риттер дождался еще одного периода затишья. Все также спокойно, с легкой улыбкой в голосе, сказал:
— Возможно, вам будет проще обратиться к материалам пресс-конференции, которая была несколько дней назад. С тех пор в моей жизни ничего не изменилось. Честное слово.
Зашумевшие в ответ на такое заявление репортеришки Риттеру явно не поверили, но так как они опять начали задавать свои вопросы одновременно, то не было ничего удивительного в том, что Риттер и в этот раз отмолчался.
— Но вы задержались, когда все уехали. Почему? – наконец кому-то повезло вклиниться в крохотную паузу, и остальные замолкли, стервятниками выжидая реакции Риттера.
— Хотел посмотреть окрестности, – Риттер ответил и замолчал, к вящему расстройству ожидавших более подробный или интригующий ответ или хотя бы отнекивание, из которого можно было бы выжать несколько абзацев или даже статейку погорячее.
— И так впечатлились, что остались на ночь? – еще раз кому-то повезло вклиниться в паузу во вновь поднимающемся гуле.
— Да, я остался еще на одну ночь, – подтвердил очевидное Риттер, сохраняя невозмутимость и не уступая ни шага.
— И не в одиночестве.
После этого вопроса все в коридоре замерли, такой реакцией раскрывая, что именно было истинной причиной их появления. Замер и Марс, незамеченным добравшийся до двери и затаившийся в ее тени.
— Не один, – согласно кивнул Риттер, опять подтверждая очевидное и больше не говоря ни слова.
Репортеры сменили тактику.
— Немного подробностей, господин Риттер, для наших читателей.
— Как я могу разочаровать ваших читателей, – сказал Риттер чуть ли не воркующее, – но, к моему огромному сожалению, ничего не могу сообщить им интересного.
Он чуть склонил голову, выражая таким образом сожаления о такой зряшной трате времени теми, кто так долго и впустую ждал.
— Тем не менее, нашим читателям интересны даже мельчайшие подробности.
Настойчивости репортеров можно было только позавидовать или, что и делал Марс уже давно, пожелать им подавиться такой настойчивостью. Как назло, никаких идей, чтобы их убрать, не приходило в голову и оставалось только слушать и подсматривать в щель между дверью и косяком, и смотреть на Риттера, которого было видно немного лучше.
— Какие именно?
— Все!
Риттер пожал плечами, легко, как будто о погоде, сказал:
— Встретил старого друга, хотел предаться ностальгии за ужином.
Марс затаил дыхание. Толпа выдохнула и приготовилась внимать, защелкали затворы фотоаппаратуры. Все замерли в предвкушении. Риттер продолжил:
— Это все. Как видите, ничего особенно интересного.
Толпа не сдавалась.
— Возможно, ваш… друг… обрадуется, если момент встречи будет освещен в прессе.
— Увы, друг мой совершенно не публичный человек, — Риттер выглядел совершенно сокрушенным. Он покачал головой и добавил немного снисходительно и так, словно делился секретом, – у всех свои слабости и причуды, позвольте ему эти маленькие причуды и слабости.
В коридоре вновь поднялся малоразборчивый шум. Риттер стоял на пороге как неприступная скала, придерживал дверь, улыбался и молчал. Кто-нибудь из толпы репортеров рано или поздно рискнул бы попытаться пройти внутрь каким-либо способом, но тут появилось еще одно действующее лицо. Из-за угла, со стороны служебных грузовых лифтов появился служащий отеля с передвижным столиком, на котором теснились разнообразные приборы и посуда. Он притормозил, явно впечатленный размерами сборища, но продолжил путь, как и положено исполнительному служащему.
Репортеры замерли в ожидании, явно просчитывая перспективы от появления того, кто имеет полное право проникнуть внутрь недоступного им номера. Официант заходил сопровождаемый пристальными голодными и расчетливыми взглядами. Риттер отступил в сторону, не убирая руки с дверной ручки, распахнул дверь, так, что Марса полностью скрывало дверью. Официант, под множеством глаз и объективов фиксирующей аппаратуры, действовал особенно чинно, по всем правилам и оттого очень медленно. Наконец, он закончил свои манипуляции со столиком и его содержимым и приготовился выходить. Репортеры в едином порыве затаили дыхание, а официант наверняка чувствовал себя одиноким пловцом в открытом море перед пока еще спокойной, но уже проявляющей интерес стаей акул. Тем не менее, он с достоинством проговорил, не меняя голоса и выражения лица, все положенные дежурные фразы, получил свои чаевые и вышел. Судя по донесшимся из коридора звукам, кто-то предпочел синицу журавлю, и особо ушлые уже брали парня в оборот. Но все остальные не торопились расходиться.
— Какие у вас предпочтения в еде? А у вашего друга? А скажите... Ответьте...
Вопросы были нескончаемы. Риттер улыбался и молчал в ожидании паузы. Дождался быстро – репортеришки явно поняли, что Риттер не будет их перекрикивать.
— Спасибо, что уделили мне время, мне очень приятно ваше внимание. Позвольте сегодня на этом закончить нашу беседу. Мне бы хотелось попробовать, наконец, свой ужин, теплым он должен быть особенно вкусен. Вы, конечно же, согласитесь, что принимать пищу следует пока она в лучшем своем виде. Да и режим соблюдать нужно. В некотором роде я испытываю к вам зависть, белую, конечно. Вы принадлежите себе больше, чем я, и уж точно над вами так не довлеет режим как надо мной. Представляете, мне настойчиво рекомендовано для сохранения и поддержания формы в максимально рабочем состоянии, отходить ко сну не позднее девяти. Это означает, что на ужин у меня остается совсем немного времени. А сколько, бывает, уходит времени на внезапно возникающие проблемы, вроде проблем с неизвестно откуда взявшимся чем-то в ванной или неожиданно открывающимися окнами. Здесь, конечно, прекрасный сервис. Как и кухня. Рекомендую. Желаю вам столь же приятного ужина, как мой, – Риттер говорил и говорил, практически не делая пауз и не давая возможности вклиниться с новым вопросом.
— Позвольте не задерживать вас более, и еще раз поблагодарить за уделенное мне внимание. Простите, берегите ноги, и технику, и руки, конечно.
Риттер говорил негромко, но очень быстро, практически скороговоркой, медленно закрывал дверь, посылая улыбки с вежливо-извинительными словами во все стороны. Аккуратно, старательно не производя лишних разоблачающих звуков, повернул ключ в замке, отрезая шумный коридор от долгожданной тишины номера и вечерних уже сумерек. Отошел в сторонку, пропуская беззвучно шагнувшего к двери Марса. Марс приложил к двери ухо, прислушался. Репортеры расходились. Он послушал еще немного и повернулся к Риттеру.
Мертвенно-бледный Риттер с остановившемся взглядом, безвольно упавшими руками медленно сползал по стене. Внутри у Марса все оборвалось. Неужели… о, он идиот! Неужели нашли, выследили и не стали вламываться, выманивать или поджидать снаружи, и вместо этого среди всей это громкоголосой назойливой толпы был кто-то, кто под шумок провернул свое страшное дело.
Он бросился к Риттеру, подхватил его на руки. Начал искать пульс на руке, потом на шее, пытаясь определить причину ухудшения самочувствия. Что это может быть… Не огнестрел, не что-то большое и шумное, не привлекает внимание окружающих. Тактильного контакта вроде не было, но если и был, то что – холодное оружие, ядовитый дротик, газ…
— Риттер! Риттер, слушай меня, оставайся в сознании. Боль, онемение, непривычные ощущения, говори, сосредоточься и говори!
— Марс, перестань, – Риттер попробовал отбиться от ощупывающего его Марса, – все хорошо, мне нужно просто посидеть или полежать недолго. Я прямо тут и полежу.
Он сделал попытку сползти ниже и начал сворачиваться в клубок, подтягивал ноги и обхватывал себя руками. Но Марс не позволил ему свалиться на пол. Он поднял тяжелого, бледного, с закрывающимися глазами Риттера, и перенес – перетащил его на диван. Уложил, устроил как можно удобнее. Сел рядом с Риттером на краешек, взял за руку.
— Такое уже бывало? – спросил он, пытаясь нащупать таки пульс и прикидывая, что из местной аптечки можно в такой ситуации использовать, и как бы добраться до более оснащенной. Или лучше будет не тратить больше драгоценные секунды, искать врача. – Говори со мной, Риттер, говори!
— Чего ты раскомандовался.
Риттер попытался привстать, но тут же лег обратно под давлением руки Марса.
– Ну и тяжелая у тебя рука, – удивился Риттер и поддел, – прямо как характер!
Но Марсу было не до подколок. Если шутит, значит, пока все поправимо. Но пульс частит, кожа бледная, холодная, чуть влажная. Слабость, состояние предобморочное, стабильное, без ухудшений, но и без особых положительных изменений. Марс решился.
— Я вызову медика.
Что говорить прибывшему на вызов медработнику о себе, он подумает позднее.
– Рекомендации, лекарства, еще что-нибудь пропишет...
— Да ничего, кроме покоя, он мне не порекомендует, а я это и так знаю.
Голос у Риттера стал чуть тверже, но выглядел тот, по мнению самого Марса, по-прежнему ужасно, так что отказываться от вызова врачам не собирался.
— Все равно, мало ли что.
С этим Риттер явно не был согласен. Он не пытался больше подняться, протянул руку, схватил Марса за предплечье, потянул на себя. Марс подчинился, решив не противоречить. Он наклонился, нависая над Риттером, упираясь одной рукой в спинку и второй в сиденье дивана, и приготовился выслушать все, что тот скажет. А потом после все-таки обратиться за врачебной помощью.
— Прекрати суету. Я не переношу толпу, особенно тяжело бывает без предварительной подготовки. Вот как некоторые вид крови не переносят и падают в обморок, а я толпу людей. Так что угомонись, гудрон побери, и дай прийти в себя. Нужно лишь время, немного, – Риттер не договорил, сделал несколько медленных глубоких вдохов-выдохов, – нет никакой необходимости тебе показываться кому-либо и привлекать внимание.
Неожиданное признание, особенно после того, как Марс своими глазами видел и ушами слышал, каким Риттер был перед этой самой толпой, собравшейся у порога его номера.
— Ты же ходил спокойно по улицам и вообще…
Риттер поморщился, его передернуло.
— Эти смотрели, – пояснил он, вкладывая, по ощущениям Марса, в слова больше значений, чем обычно в них содержится,– пялились. Как… как на жука на булавке.
Риттер смотрел словно сквозь медленно высвобождающегося из хватки Марса.
— И не сбежишь от них, — сказал он каким-то далеким голосом, — нужно быть вежливым, иначе будет хуже, или молчать и слушать, как они говорят всякое, и опровергать нельзя. Потому что никому не нужны доказательства, не нужна правда. Нужны только жареные факты, и посмотреть на реакцию. Не важно, что на самом деле происходит, и что они делают, им тоже не важно. Им главное самим получить то, что они хотят…
— Давно это с тобой? – Марс не мог ничего возразить, не в том состоянии был Риттер, чтобы опираться на факты, а не ощущения, и пошел по простому пути – поддержал разговор.
— Давно, – с грустью ответил Риттер, – лет двадцать.
Марс на автомате отсчитал годы назад.
— Что-то случилось после той нашей общей смены? В лагере такого не было.
— Было, – теперь Риттер не смотрел сквозь Марса, он смотрел ему в лицо, так, словно искал что-то, искал и не находил, – не то, о чем рассказывают, особенно когда столько дел надо сделать, правда же, Марсик?
— То есть ты хочешь сказать, что я совсем слепошарый был и не видел ничего? – возмутился Марс.
— А помнишь, какой ты был? Какой у тебя был основной способ решения проблем? Кулаки и тогда у тебя были немаленькие.
— Ам... э...
— Не надо, – Риттер все также с грустинкой улыбнулся, похлопал Марса по руке, – мне с окружением не повезло тогда, ты был не при чем.
— Вроде бы я предлагал отколошматить их хорошенько, – Марс помнил, что у Риттера соседи оказались ужасными, и что он категорически отказывался от кулаков Марса как решения этой проблемы. Но как он мог не понять, что все гораздо серьезнее, чем казалось из слов Риттера…
Риттер хохотнул так, словно Марс не замечал очевидной неприемлемости такого поведения.
— Вот тогда у них точно не осталось бы сомнений в правдивости своих слов обо мне, – сказал он, словно упоминая старую, уже не смешную шутку, но Марс никак не мог понять, что это была за шутка.
— Что за слова, что они там вообще напридумывали?
— Это.
Риттер приподнялся на локте, сел, пристально, неотрывно глядя в глаза, наклонился к застывшему от удивления Марсу. Так близко, что дышать им одним воздухом на двоих, если бы оба неосознанно не затаили дыхание. И еще ближе.
Риттер почти сразу отстранился.
— Извини, я забылся, — тихо выдохнул он и опустился обратно.
— Я же с тобой просто дружил, – в шоке ляпнул Марс, уставившись на притихшего Риттера.
— Я тоже, – отозвался тот негромко, – но когда это останавливало буйную фантазию. Танцульки – значит ведет себя как девчонка, и не дерется, неважно же, что он будет один против минимум пятерых, так еще и смотрит вечно на какого-то пацана – прости, Марсик, у меня плохо получалось изображать разведчика в тылу, который не должен выдавать своих. Ну точно как девчонка, можно безнаказанно дразнится, на что тут жаловаться, ябедничание получается. Я только вам двоим тогда и рассказал, и то, когда уже совсем допекли.
— Не безнаказанно, – только и смог сказать Марс, — от нас им потом… ну, не очень им потом было…
Риттер посмотрел на него очень серьезно.
— Вы что? Что-то им сделали? – и сам себя перебил, – вы двое хоть помирились?
Марс не стал ни подтверждать, ни отрицать. Он мог бы рассказать, что они тогда сделали, но только если Риттеру не станет хуже. Кто знает, вдруг такие воспоминания хуже внезапной назойливой толпы. Поэтому просто спросил:
— Ты как сейчас?
— Уже легче. Еще раз извини, я не нашелся, что сказать, как описать все, что они тогда говорили и над чем смеялись, и с чего-то решил, что так будет понятнее. Это, конечно, не то, с чем ты сталкиваешься обычно.
— Да с чем я только обычно не сталкиваюсь, на благо-то родины.
Риттер клацнул зубами, удивленно посмотрел на ухмыляющегося Марса, потом покачал головой.
— Однако, – пробормотал он со смешинкой в голосе, – сегодня день сюрпризов просто какой-то.
Не давая Марсу как-то и что-либо уточнить, слегка толкнул в бок, намекая, что пора бы и вставать, и дать самому Риттеру встать с дивана.
— У нас, кстати, ужин все еще не съеденый, только, боюсь, остыл давно, – Риттер сделал приглашающий жест, – пошли, спасем его остатки от бесславной участи быть отправленными в мусорный контейнер. И с тебя все еще рассказ про твои дела.
— Я действительно в отпуске, – Марс встал и потянулся, разминая затекшие части тела, – а некоторые подумали, что не в отпуске, и я не стал их разубеждать. А потом появился ты, и все немного…
— Усложнилось?
— Или упростилось, зависит от того, с какой стороны смотреть.
— Подробностей мне лучше не знать? – не то спросил, не то уточнил Риттер.
— Ага, – беззаботно добавил Марс и кивнул на столик с ужином, – есть еще что спасать?
— Вроде да, но даже если и нет, всегда можно заказать еще.
— Не решат, что тут целая рота? Или что там говорят обычно, когда слишком голодные и уставшие люди заказывают второй ужин. Риттер, ты сейчас над чем смеешься?
— Марсик, ты не поверишь…

Марс ушел еще затемно. Риттер не провожал его, как Марс и просил – меньше знаешь, меньше расскажешь, если вдруг что-то пойдет не так, и поэтому не видел, в какую сторону тот отправился, как выбрался и всего такого прочего.
Когда пришло время, а это стало понятно по тому, как Марс подобрался, как его взгляд изменился, стал каким-то металлическим, жестким, как и линия челюсти, Риттер кивнул молча, встал и, не оглядываясь, вышел из комнаты, ушел в ванную. В зеркале отражались шальные глаза, немного красные после такого насыщенного дня и ночи без сна. Дверь была открыта, и он смотрел в зеркало, а на самом деле вслушивался и ждал, держась руками за белую холодную раковину. Негромкий хлопок закрывшейся двери в номер, на грани слышимости, не то реальность, не то иллюзия. Риттер открыл кран, спустил нагревшуюся воду. Набрал в ладони воды, выдохнул и опустил лицо. Несколько плесков и можно сказать, что он взбодрился. Спать или не спать, вот в чем вопрос. Режим и так уже полностью нарушен, ничего непоправимого нет, конечно, но, тем не менее, сегодня он был безрассуден донельзя. Да что там режим, интервью без согласования с Д`Омиором, вот что может оказаться делом серьезным и с последствиями. А, да ну это все… кроликам под хвост.
Риттер еще раз посмотрел в зеркало, внимательно изучил собственное отражение. Столько эмоций и все за одни сутки. Он подмигнул себе, взял полотенце и вышел. Поколебался немного у двери спальни, но пошел дальше, в гостиную. Сел на диван. Прямо перед ним стоял передвижной столик с остатками их позднего ужина. Спроси его кто сейчас, он бы не смог описать, что и в какой последовательности ел, какой был вкус, не до того было. Как бы голодны они не были, еда оказалось просто предлогом для перерывов в разговоре, когда хотелось не говорить, а молчать, а с набитым ртом делать это самое естественное. Но пауз этих было мало, только когда всплывало уж совсем-совсем личное и тайное, а так они говорили и говорили, обо всем на свете и о себе. Никогда еще Риттер не говорил так много о себе, о самом интимном, личном и болезненном. Словно прорвало давно возведенную плотину, и в сгущающихся тенях, в темноте, наползающей из углов, потому что ни одному в голову отчего-то не пришло встать и просто нажать на кнопки, чтобы все вокруг засияло в ярком электрическом свете многочисленных светильников, они сидели и поверяли друг другу многое из того, что ранее скрывалось даже от себя, о прошлом, далеком и недавнем, делились друг с другом самым сокровенным и то самое понимание, с полуслова, когда не надо объяснять ничего, просто рассказывать и тебя поймут, оказывается, никуда не делось, не исчезло, не стерлось годами разлуки. Оба знали, что следующей встречи может вовсе не быть и старательно искали варианты ее устроить, хоть когда-нибудь, но лишь бы поскорее – не все еще сказано, не все еще услышано. И в этот раз они торжественно, еще с вечера, с некоторым смущением и подначивая друг друга, все-таки обменялись адресами – немного нелепая попытка отыграть назад двадцать лет и не потерять еще столько же. Оба прекрасно понимали, что переписка не будет активной. И оба так же хорошо знали, что будут, будут прорываться сквозь преграды, человеческие или природные.
А теперь Марс ушел по своим несомненно важным делам, о которых Риттер так ничего толком и не узнал, Марс прекрасно научился обходить острые углы, недоговаривать или отправлять в рот очередной кусок, а потом переводить разговор на другую тему. Риттер наслаждался этим проявлением новых возможностей и умений Марса и не настаивал на подробностях. Эйфория от внезапного попадания в приключения сошла на нет, и желание оказаться в центре потенциально опасных событий несколько поблекло, зато подали голос инстинкт самосохранения и рассудительность.
Риттер заставил себя подняться и уйти в спальню. В сон он словно упал, не смотря на все еще бушующий адреналин и неослабевающий поток воспоминаний о случившемся за последние несколько часов.
Проснулся он позднее обычного, удивительно бодрым для столь малого количество сна. Завтрак он заказал в номер, как и обед и ужин. Ранее этот день он собирался провести неспешно прогуливаясь где-нибудь в малолюдных местах, но решил, что одиночество предпочтительнее и провалялся весь день то в кровати, то на том самом диване. Звонков не было ни от кого, вечером намолчавшийся, наразмышлявшийся, надумавшийся, навспоминавшийся Риттер сочинил таки первое письмо, которое теперь нужно переписать начисто и придумать, как его отправить, не привлекая особого внимания. Не надо давать папарацци поводов.
Спал Риттер как младенец. Безмятежное раннее утро превратилось в столь же безмятежное позднее утро, во время завтрака в ресторане отеля не было никакого излишнего внимания, также как и когда он уезжал, и никто во время поездки домой его никак не потревожил.
Дом встретил его тишиной и покоем. Разбирая накопившуюся почту, быстро просматривая счета, рекламные проспекты, Риттер убеждал себя, что еще слишком рано для писем. А когда услышал звонок телефона, также успокаивал себя, что рано для звонков.
— Алло!
— Риттер, привет, это Альпен, – зачастило в трубке, и Риттер почувствовал, как губы расплываются в улыбке от звука давно не слышанного голоса, – у меня все хорошо и знаешь, я постриглась, а эдельвейсы на самом деле мохнатые.
Он вытянулся в ближайшем к телефону кресле, тихо засмеялся в трубку. Альпен как всегда невообразимая тараторка, все сразу. Но голос бодрый и веселый, значит, все на самом деле теперь хорошо.
- Я тебе столько всего сейчас расскажу, дождаться не могла, пока соединят, не первый раз звоню, а ты не брал. Ой! – голос Альпен в трубке сбился и зазвучал смущенно и виновато, – опять я о себе. А ты как?
— Все хорошо, Альпен, все просто прекрасно, – ничуть не покривив душой, успокоил ее Риттер, – я счастлив слышать твой голос и то, что твой голос произносит.
Она засмеялась и ласково продолжила:
— Ты чудо, Риттер! – Альпен вздохнул где-то там, далеко, среди периодических шумов в трубке, помолчала немного и выпалила, – я возвращаюсь, Риттер. Скажи… скажи, мы можем еще быть парой? У нас еще есть шанс? Или у тебя теперь?..
Она не договорила, но Риттер прекрасно знал, что она собиралась сказать.
— Я скучал по тебе не могу выразить как. Баунти великолепна, но моя партнерша ты, Альпен. Возвращайся. Как только вернешься, сразу начнем тренировки.
Альпен молчала, и Риттер не торопил ее. Возвращаться порой сложнее, чем уходить.
— Я много думала, — медленно, словно подбирая самые верные и правильные слова, начала она, — о том, что можно изменить. Не все, нет, ты не подумай, – торопливо пояснила она и вновь привычно затараторила, – я помню, что основной акцент в критике делали на стабильность, от которой недалеко и до застоя, и на отсутствие новизны, как там было — классика или банальность. Но мне все нравилось раньше, и тебе тоже, но после того, что было, – она замолчала, но решительно продолжила, – это же меняет изнутри и как-то может отразиться на том, что мы делаем. Риттер, давай попробуем!
— Обязательно, — успокоил ее Риттер и улыбнулся расслабленному выдоху в трубке, – ты, главное, возвращайся, а потом мы горы вместе свернем.
Риттер ощущал себя легким и свободным. Будущее, с его неизбежным нагоняем от тренера за отход от режима, с разговором с менеджером, когда придется объяснять про то внезапное интервью и почему Риттер не позвонил ему сразу, а теперь еще и долгожданным возвращением Альпен, представлялось просто замечательным. До совершенно прекрасного не хватало малости, сущей мелочи – весточки, что кое у кого все в порядке.



Рукоплескавший зал остался далеко позади, в сравнении с ним пустые коридоры отеля казались безжизненными, а тишина, в которой даже звуки от шагов поглощал толстый ковер на полу, была близка к абсолютной. Редкое удовольствие в последние дни. В холле Риттеру пришлось пробиваться практически с боем: чемпионат — лакомый кусочек для пишущей братии, осадившей конкурсантов, хорошо еще на забронированные для участников этажи их не пускали. Сотрудники слишком дорожили репутацией и своими местами и отлавливали папарацци на подходе к лифтам и лестницам, чему уставший Риттер особенно радовался. Можно начинать расслабляться еще в коридоре, расстегивая пуговички на рубашке, и предвкушать полный покой и отдых в номере.
В номере его ждал явившийся без предупреждения гость.
— Как? – только и смог сказать остановившийся в изумлении и безумно обрадовавшийся Риттер. Редкие письма и еще более редкие звонки были слабой заменой реальному Марсу, которого он уже несколько лет в глаза не видел.
— Зашел вот, проведать старого приятеля, – ухмылялся ему развалившийся в кресле Марс, – так-то я в отпуске, – пояснил он.
Риттер схватился за бока и захохотал. В отпуске, значит. И чем еще заниматься в отпуске, кроме как проникать в номер на этаже, куда вход посторонним запрещен?
— Ты надолго? – Риттер прикинул, сможет ли Марс пройти на ближайшее выступление, – могу предложить пару пунктов для культурной программы.
— Как получится, – пожал плечами Марс и добавил, – а я на твое выступление ходил.
— Понравилось? – не удержался от вопроса Риттер.
— Да, очень. Тебя с партнершей уже можно поздравлять с призовым местом?
— Можно, – Риттер вскинул руки в победном торжествующем жесте и расплылся в неудержимой довольной улыбке, – призовое место, завоеванное на паркете Блэкпула – неплохое завершение карьеры.
— Завершение? – удивился Марс, – не рано ли?
— Не стоит тешить себя иллюзиями, Марс. Время не стоит на месте, лучшего результата мы с Альпен можем и не достичь. Уходить стоит на пике, а не бесславно плетясь в хвосте списка и вспоминая былые успехи, – рассудительно пояснил Риттер и потянулся. — Я же не собираюсь бросать танцы, скорее всего, чуть передохнем, выберем с Альпен шоу, или начнем тренировать новичков, или школу откроем, будем учить детишек.
Марс коротко хохотнул и поднялся, подошел к Риттеру поближе.
— Помнишь, как пытался учить меня?
— Еще бы! – окончательно развеселился Риттер, припомнивший подробности.
Когда Марсик узнал об интересах Риттера и очень долго этому удивлялся, тот сначала пытался объяснить на словах, но потом махнул рукой на никак не убеждаемого Марсика и в отчаянии от собственного косноязычия предложил показать на практике, почему так тщательно нужно отрабатывать любое кажущееся таким легким движение и как красиво и четко получается, когда все эти движения отработаны.
— Зачем? – задал тогда вопрос все еще недоумевающий Марсик.
— Например, выпускники на выпускном вечере вальс танцуют. Многие не умеют, и получается ужас что, то семенят, то несутся, как будто нормативы ГТО сдают, то ноги оттаптывают. А ведь если научиться, то получается словно само собой, очень просто и легко.
Марсик засомневался уже в сложности такого простого танца как вальс.
Риттер пошел ва-банк — предложил Марсику самому показать несколько па, раз это так просто.
Марсик стушевался и, прикрывая смущение бравадой, отказался показывать всякое непонятное и еще несколько лет точно ненужное.
Тогда Риттер предложил показать на себе, как держать руки и как двигаться вместе, не оттаптывая ноги друг другу.
После нескольких попыток повторить простейшее «раз-два-три» Риттера, Марсик признал, что и такому надо учиться и учиться серьезно.
Потом разговор плавно перешел на обсуждение будущих профессий и уже существующих хлопот с обустройством базы, потом появились новые дела и произошли в их жизнях самые разные события, а сейчас они снова стоят друг напротив друга, глаза в глаза.
— Помнишь что-нибудь?
— Проверим?
Не сказать, что неожиданно, но все же Риттер не думал, что Марс такое предложит. А тот уже стягивал куртку, взмахивал руками, не то разминаясь, не то пытаясь вспомнить их положение в танце.
Риттер решил для начала попробовать то, что Марсу уже известно, а после как получится. Например, забавно было бы понаблюдать за Марсом не в ведущей, а в ведомой позиции.
Рука Марса медленно легла на спину Риттера, рука Риттера осторожно опустилась Марсу на плечо. Ладонь коснулась ладони, вызывая волны непроизвольной дрожи.
— Так правильно? – тихо, громко и не нужно, они и так очень близко, спросил Марс.
— Вполне, – отозвался также тихо Риттер, – ты ведешь.
— На «раз-два-три»? – уточнил всматривающийся в его лицо Марс.
— На «раз-два-три», – подтвердил читающий по губам Риттер, – начинаем.
И они сделали первый шаг.

@темы: Фанфики, Риттер Спорт, Пионер!АУ, Марс, Джен, PG-13

Комментарии
2014-07-19 в 21:35 

Кошшарик
Всё, что ни делается – к лучшему. Даже если сначала так не думаешь.
Ответы дали не все, но работа в целом интересная. Спасибо,автор!

2014-07-19 в 22:00 

Ассорти-анон
О’Райли
KosharikWildCat, вам спасибо, что прочитали и оценили)))
Ответы дали не все
Ой! А какие подробности вам хочется узнать?

2014-07-19 в 22:07 

Кошшарик
Всё, что ни делается – к лучшему. Даже если сначала так не думаешь.
Ну,как минимум, либо я тормоз и недопрочитала, либо не сказали, отчего Марсу сообщили о "смерти" друга (герои вряд ли знают, но просто интересно), и непонятно, чем же всё-таки занимается Марс, кого или что он забыл в тихом городке Марципан :)

2014-07-19 в 22:21 

Ассорти-анон
О’Райли
отчего Марсу сообщили о "смерти" друга (герои вряд ли знают, но просто интересно)
Дюшес и хотел бы не быть "гонцом, приносящим плохие вести", но вот оснований не верить доктору, к которому он обратился за разрешением провести Марсика в больницу, у него не было. Своеобразный "испорченный телефон" получился.
чем же всё-таки занимается Марс, кого или что он забыл в тихом городке Марципан
КГБшник он, в Марципане выполнял очередное задание.

2014-07-19 в 22:27 

Кошшарик
Всё, что ни делается – к лучшему. Даже если сначала так не думаешь.
Ассорти-анон, ага, про "телефон" понятно. Про КГБ или что-то в этом духе - тоже, но хотелось бы поподробнее :) Да, знаю, что смысл работы не в этом, просто люблю такие полудетективные линии.

2014-07-19 в 22:38 

Ассорти-анон
О’Райли
Про КГБ или что-то в этом духе - тоже, но хотелось бы поподробнее Да, знаю, что смысл работы не в этом, просто люблю такие полудетективные линии.
В написании детективов я не специалист, поэтому само дело могла быть только "за кадром. ":D
о деле

2014-07-19 в 22:52 

Кошшарик
Всё, что ни делается – к лучшему. Даже если сначала так не думаешь.
Ассорти-анон, ну что ж, отпуск удался :) Спасибо за ответы.

2014-07-19 в 22:54 

Ассорти-анон
О’Райли
ну что ж, отпуск удался
Еще как)))
Спасибо за ответы.
KosharikWildCat, вам спасибо за беседу;)

   

Время десерта!

главная